Книга четвёртая. Кишкиндха

Часть первая (На озере Пампа)

Лазурных и розовых лотосов бездну в зеркальной
Воде созерцая, заплакал царевич печальный.
Но зрелище это наполнило душу сияньем,
И был он охвачен лукавого Камы влияньем.
И слово такое Сумитры достойному сыну
Сказал он: «Взгляни на отрадную эту долину,
На озеро Пампа, что лотосы влагою чистой
Поит, омывая безмолвно свой берег лесистый!
Походят, окраской затейливой радуя взоры,
Верхушки цветущих деревьев на пестрые горы.
Хоть сердце терзает возлюбленной Ситы утрата
И грусть моя слита с печалями Бхараты-брата,
Деревьев лесных пестротой над кристальною синью,
Заросшей цветами, любуюсь, предавшись унынью.
Гнездится на озере Пампа плавучая птица,
Олень прибегает, змея приползает напиться.
Там диким животным раздолье; пестреющий чудно
Разостлан ковер лепестков по траве изумрудной.
О Лакшмана! Сколь упоителен месяц влюбленных
С обильем румяных плодов и цветов благовонных!
Деревья, в тенетах несчетных лиан по макушки,
Навьючены грузом душистым, стоят на опушке,
Как сонм облаков, изливающих дождь благодатный,
И щедро даруют нам дождь лепестков ароматный,
Бог ветра колышет ветвями, играя цветками,
Соцветьями и облетающими лепестками.
Он радужное покрывало накинул на долы.
Ему отзываясь, жужжат медоносные пчелы.
И кокиля пенью внимая (он — Камы посланец!),
Деревья от ветра ущелий пускаются в танец,
А он их качает и цепко перстами хватает,
Верхушки, цветами венчанные, крепко сплетает.
Но, став легковейней, насыщенней свежим сандалом,
Он сладкое отдохновенье приносит усталым.
Колеблемы ветром, в цвету от корней до вершины,
Деревья гудят, словно рой опьяненный пчелиный.
Высоко вздымая лесин исполинских макушки,
Красуются скалы, верхами касаясь друг дружки.
Гирляндами пчел-медоносиц, жужжащих и пьющих,
Увенчаны ветви деревьев, от ветра поющих.
Как люди, одетые в царственно-желтые платья,
Деревья бобовые — в золоте сплошь, без изъятья.
Названье дождя золотого дано карникарам,
Чьи ветви обильно усыпаны золотом ярым.
О Лакшмана, птиц голоса в несмолкающем хоре
На душу мою навевают не радость, а горе.
И, слушая кокиля пенье, не только злосчастьем
Я мучим, но также и бога любви самовластьем,
Датьюха, что весело свищет вблизи водопада, —
Услада для слуха, царевич, а сердце не радо!
Из чащи цветущей доносится щебет и шорох.
Как сладостна разноголосица птиц дивноперых!
Порхают они по деревьям, кустам и лианам.
Самцы сладкогласные жмутся к подружкам желанным.
Не молкнет ликующий сорокопут, и датъюка,
И кокиль, своим кукованьем чарующий ухо.
В оранжево-рдяных соцветьях; пылает ашока
И пламень любовный во мне разжигает жестоко.
Царевич, я гибну, весенним огнем опаленный.
Его языки — темно-красные эти бутоны.
О Лакшмана! Жить я не мыслю без той чаровницы,
Чья речь сладкозвучна, овеяны негой ресницы.
Без той дивпогласной, с кудрей шелковистой завесой,
Без той, сопричастной весеннему празднику леса.
Я в месяце мадху любуюсь на пляски павлиньи,
От ветра лесного невольно впадая в унынье.
Хвосты на ветру опахалами чудно трепещут.
Глазки оперенья сквозными кристаллами блещут.
Взгляни, в отдаленье танцует павлин величаво.
В любовном томленье за пляшущим следует пава.
Ликуя, раскинули крылья павлицы-танцоры.
Им служат приютом лесные долины и горы.
О Лакшмаиа, участь моя им сдается забавой.
Ведь Ланки владыка в леса прилетал не за павой!
И трепетно ждут приближения самок павлиньих
Красавцы с хвостами в глазках золотистых и синих.
Мой Лакшмана, сладостный месяц любви и цветенья
На душу мою навевает печаль и смятенье.
Как пава — в павлине, во мне бы искала утехи,
Любовью пылая, прекрасная дева Видехи.
Усыпаны ветви горящими, как самоцветы,
Соцветьями, но не сулят, мне плодов пустоцветы!
Без пользы они опадут, и осыплются пчелы
С деревьев, что будут зимою бесплодны и голы.
Мой Лакшмана, в благоухающих кущах блаженно
Пернатых певцов переливы звучат и колена.
Пчела шестиногая, как бы пронзенная страстью,
Прильнула к цветку и, дрожа, упивается сластью.
Цветет беспечально ашока, но дивное свойство
Священного древа меня повергает в расстройство.
Цветущие манго подобны мужам, поглощенным
Любовной игрой, благовонной смолой умащенным.
Стекаются слуги Куберы в лесные долины,—
Кимнары с людским естеством, с головой лошадиной.
И лилии налина благоуханные блещут
На озере Пампа, где волны прозрачные плещут.
Везде в изобилии гуси и утки рябые,
И влагу кристальную лилии пьют голубые.
Над светлыми водами лотосы дышат покоем.
На глади озерной, как солнце, блистающим слоем
Тычинки слежались, пчелиным стрясенные роем.
К волшебному озеру Пампа слоновьи, оленьи
Стада устремляются, жажде ища утоленья.
Приют чакравак златоперых, оно, посредине
Лесами поросшего края, блестит в котловине.
Подернута рябью от ветра внезапных усилий,
Колышет вода белоснежные чашечки лилий.
Но тягостна жизнь без моей дивноокой царевны!
Глаза у нее словно лотосы, голос напевный.
И горе тому, кто терзается думой всечасной
Об этой безмерно прекрасной и столь сладкогласной!
О Лакшмана, свыкнуться с мукой любовной нетрудно,
Когда б не весна, не деревья, расцветшие чудно.
Теперь досаждает мне блеском своим неуместным
Все то, что от близости Ситы казалось прелестным.
Сомкнувшийся лотос на яблоко девы глазное
Походит округлостью нежной и голубизною.
Порывистым ветром тычинки душистые сбиты.
Я запахом их опьянен, как дыханием Ситы!
Взгляни, порожденный Сумитрой, царицею нашей,
Какие деревья стоят над озерною чашей!
Вокруг обвиваются полные неги лианы,
Как девы прекрасные, жаждой любви обуянны.

Мой Лакшмана, что за веселье, какая услада,
Какое блаженство для сердца, приманка для взгляда!
Роскошные эти цветы, уступая желанью
Вползающих пчел, награждают их сладостной данью.
Застелены горные склоны цветочным покровом,
Где царственно-желтый узор переплелся с пунцовым.
Красуясь, как ложе, укрытое радужной тканью,
Обязана этим земля лепестков опаданью.
Поскольку зима на исходе, цветут, соревнуясь,
Деревья лесные, природе своей повинуясь.
В цветущих вершинах гуденье пчелиного роя
Звучит, словно вызов соперников, жаждущих боя.
Не надобны мне ни Айодхья, ни Индры столица!
С моей дивноглазой желал бы я здесь поселиться.
Часы проводя без помехи в любовных забавах,
Царевну Видехи ласкать в усладительных травах.
Лесные, обильно цветущие ветви нависли,
Мой ум помрачая, в разброд приводя мои мысли.
На озере Пампа гнездятся казарки и цапли.
Па лотосах свежих искрятся прозрачные капли.
О чадо Сумитры! Огромное стадо оленье
Пасется у озера Паыпа, где слышится пенье
Ликующих птиц. Полюбуйся на их оперенье!
Но, Лакшмана, я с луноликой подругой в разлуке!
Лишь масла в огонь подливают волшебные звуки.
Мне смуглую деву с глазами испуганной лани
Напомнили самки оленьи на светлой поляне.
Царицу премудрую смею ли ввергнуть в печаль я?
Ведь спросит меня о невестке своей Каушалья!
Не в силах я, Лакшмана, вынести Ситы утрату.
Одни возвращайся к достойному Бхарате, брату».
Расплакался горько царезич, исполненный блеска,
Но Лакшмана Раме промолвил разумно и веско:
«Опомнись, прекрасный! Блажен, кто собою владеет.
У сильного духом рассудок вовек но скудеет.
О Рама! Не знают ни в чем храбрецы преткновенья,
Мы Джапаки дочь обретем — лишь достало бы рвенья!
Прославленный духа величьем и твердостью воли,
Не бейся в тенетах любви, отрешись и от боли!»
Одумался Рама, и Лакшмана вскоре заметил,
Что полон отваги царевич и разумом светел.

Охваченный тоской, Рама приводит Лакшмапу на берега реки Годавари в надежде, что Сита отправилась туда нарвать лотосов. Тщетно молит он священную реку поведать ему правду о царевне Видехи. Река молчит, опасаясь гнева Раваны. «О Лакшмапа, — внезапно воскликнул Рама, — взгляни, каким разумным взором следят за мной глаза этого могучего оленя. Уж не хочет ли вожак стада, пришедшего на водопой, сообщить мне что-нибудь о моей луноликой царевне?»
Олени и впрямь повернули головы к югу и побежали туда, словно указывая дорогу людям. Братья последовали их молчаливому призыву и вскоре наткнулись на следы битвы благородного Джатайю со свирепым властителем Летающих Ночью.
«О любимый брат мой! — заговорил потрясенный Рама.— Что за обломки драгоценного лука в жемчугах и самоцветных каменьях валяются па земле? Какому божеству или демону принадлежит этот панцирь, ослепительный, как восходящее солнце, обильно усеянный изумрудами? Чьи эти зеленые копи, с головами ракшасов, закованные в золотые брони? Так и видно, что владелец потерял их в поединке! Бок о бок с волшебными конями, сжимающий плечь и поводья, лежит колесничий. А вот и следы исполинской стопы одного из участников битвы».
Так и не узнали бы правды доблестные сыновья Да-шаратхи, когда бы не набрели па его умирающего друга, повелителя пернатых Джатайю. Прежде чем испустить последний вздох, успел он поведать Раме о случившемся: «Равана унес твою прекрасную супругу па остров Лапку. Убив злонравного, ты соединишься с пей вновь». Опечаленные царевичи предали тело Джатайю огню и отправились дальше на юг.
По пути отважные братья совершили подвиг: убив и бросив в погребальный костер лесное чудище, ракшаса по имени Кабандха, они тем самым освободили его от заклятья.
Блистая красотой, из пламени поднялся полубог, в белоснежных одеждах и драгоценных украшениях, с душистыми гирляндами на шее. С небес к нему спустилась златокованая колесница, запряженная лебедями. «На западном берегу озера Пампа,— сказал он сыновьям Даша-ратхи,— в пещере горы Ришьямукха, нашел пристанище обезьяний царь Сугрива, у которого отнял престол Валип, его единоутробный брат. Отправляйтесь туда, ибо не кто иной, как Сугрива, со своими подданными поможет вам разыскать царевну Видехи».
Укрываясь от своего старшего брата Валипа, Сугрива увидел на вершине горы Ришьямукха двух могучих воителей — Раму и Лакшману — с мечами в руках. Опасаясь, что они подосланы Валином с худыми намерениями, утративший престол Сугрива повелел своему советнику, хитроумному Хануману, разузнать, кто эти грозные мужи и зачем они прибыли в обезьянье царство Кишкипдху.
Хануман, подобно своему отцу, богу Вайю, умел передвигаться по воздуху, а также произвольно менять внешний облик и размеры. Сын Ветра одним прыжком взлетел на вершину горы Ришьямукха и, приняв обличье монаха, просящего подаяния, побрел по тропинке навстречу Раме и Лакшмане. «О доблестные чужеземцы,— обратился к ним красноречивый Хануман. — Ваша кожа отливает золотом. Облаченные в древесную кору, вы владеете лука-мн, подобными оружию Ипдры. Что привело вас на эту пустынную гору?»
Успокоенный правдивыми, доброжелательными ответами царевичей, Хануман сбросил личину нищенствующего монаха и, вновь превратившись в обезьяну, проводил их туда, где Сугрива скрывался от своего вероломного брата.
«О властитель Кишкиндхи! — молвил Сугриве его дальновидный советник.— Пред тобой богоравный Рама, сын царя Дашаратхи, и с ним Лакшмана — другой отпрыск этого покойного монарха. Они разыскивают несравненную супругу Рамы, похищенную Раваной. Благородные царевичи из рода Икшваку предлагают тебе, государь, свою дружбу и помощь в беде. Братья надеются, что и ты, со своими подданными, «Живущими на ветвях», будешь верным сподвижником Рамы в борьбе против бо-говраждебного владыки ракшасов».
«О Рама, своей готовностью вступить со мной в дружбу ты оказываешь мне великую честь! Я только бедная обезьяна. Нет у меня ни царства, ни престола. Но я протягиваю тебе руку, дабы скрепить обоюдной клятвой наш союз. Отныне сердце мое принадлежит тебе и в радости, и в горе!» — так отвечал Сугрива царевичу Айодхьи.
По совету Рамы он вызвал на поединок своего свирепого брата Валина. Однако Раме и Лакншапе не удалось помочь новому другу. Сходство между Валином и Сугривой оказалось столь велико, что старший сын Дашаратхи, скрываясь в лесных зарослях, не решился пустить в ход пук и стрелы, дабы не пронзить по ошибке Сугриву. Последний был вновь побежден своим жестоким братом.
Тогда Рама сказал: «О друг мой и законный государь обезьяньего царства! Сними с Лакшмапы гирлянду из цветов и надень себе на шею. Ты будешь выглядеть в ней как месяц, окруженный звездами, А я без труда отличу тебя от вероломного Валина и смогу исполнить данное тебе обещание: ты получишь обратно престол Кишкиндхи и свою супругу, прекрасную Руму».
Сугрива, надев плетеницу, испустил оглушительный рев, сотрясающий небеса. Столь дерзновенный вызов на поединок разгневал могучего Валина. Уверенный в своем превосходстве, он вышел бы победителем из этого сражения. Но Рама, сделав засаду в чаще, достал из колчана стрелу, которой он пробивал кряду семь деревьев шала. Эту стрелу, оттянув тетиву до уха, послал он в сердце Валина. Царь обезьян рухнул наземь. Потомки Рагху медленно и уважительно приблизились к нему.
«О сын Дашаратхи,— проговорил умирающий Валин. — Я верил в твою добродетель и справедливость, а ты убил меня из засады!»
Но царевич Кошалы ответил Валипу: «О безрассудная обезьяна! Как слепой, ведомый слепым поводырем, ты сбит с толку своими беспечными и глупыми советниками. Земля эта принадлежит роду Икшваку, и правит ею благородный Бхарата. Зачем, не спросясь у него, беззаконно изгнал ты Сугриву из Кишкипдхи? Зачем отнял у брата престол и прелюбодействовал с его супругой Румой? Не упрекай меня, Валин, в том, что я убил тебя из засады. В нашем мире охота дозволена даже царственным отшельникам, твердо исполняющим свой долг. Ты — зверь, а я человек, охотник. Потому я и вправе выстрелить в тебя из засады».

Часть двадцать седьмая (Слово Рамы о Прашраване)

Сугрива в столице своей восседал на престоле,
Меж тем как царевич, покорный родительской воле,
Сказал венценосцу: «Прощай, обезьяний властитель!
В пещере мы с Лакншаной, братом, отыщем обитель».
Пришлись по нутру им Прашраваны горные выси,
Где тигры водились, и львы, и проворные рыси,
Где щедрый приют обезьянам различной породы
Давали зеленых ветвей многошумные своды.

Медведи и буйволы в чаще встречались прекрасной,
И стадо водил к водопою олень трубногласный.
Казалось, что соткана эта вершина из дивных,
Пронизанных солнцем насквозь облаков переливных.
Айодхьи царевичи были довольны сверх меры
При виде удобной, обширной, скалистой пещеры.
Сын Рагху воскликнул: «Такую обитель мы ищем!
Во время дождей нам пещера послужит жилищем.
Утес восхитительный, как бы венчающий гору,
То черным, то белым, то серым является взору.
Поверь мне, богатство великое залежей рудных,
Должно быть, веками накоплено в скалах безлюдных,
Есть рыба в реке и пернатые в зарослях чудных!
С хростами в глазках золотистых, зеленых и синих
На склонах лесистых самцов мы встречаем павлиньих.
У входа в пещеру — кадамбы и арджуны кущи,
Жасмина махрового и спндувары цветущей.
При этом бок о бок с пещерой, для жизни пригодной,
Блистает убранством из лотосов пруд превосходный.
И камень — гляди! — без единой морщины иль складки
У самого входа покоится, черный и гладкий,
Как маслом омытой сурьмы необъятная груда.
Постичь невозможно, откуда взялось это чудо?
И царственный гребень вершины, в ее многолесье —
Как туча, недвижно блистающая в поднебесье.
А с юга Прашравана, дымкой подернута мглистой,
Особенно схожа с Кайласой-горой серебристой.
Таящая клады, гора осиянная эта
Снаружи как будго кольчугой булатной одета.
А реку сравнил бы я с Ганга волною прозрачной,
Сбегающей долу с Трикуты, горы златозрачной!
В деревьях цветущих два берега — правый и левый —
Река, отражая, глядит обольстительной девой.
На ней из жасмина венок, из кадамбы подвески;
Ее одеянье струится в немыслимом блеске.
Пернатые стаи и разноголосица птичья
Проточной воде придают красоты и величья.
На глади зеркальной, пером переливным сверкая,
Резвится вовсю миловидная дичь водяная.
Летят белокрылые стерхи и лебеди к чудным,
Намытым журчащей рекой островкам изумрудным.
Кто щедрой рукою раскинул по водной равнине
Три дивных ковра: белоснежный, пунцовый и синий?
Ближайший — из лотосов белых, другой — из пурпурных,
А третий — из пышноцветущих, как небо, лазурных.
Ныряют казарки, по берегу бродят павлины,
Камышница свищет, и слышится крик журавлиный.
К чарующим водам, святого исполнены рвенья,
Отшельники мудрые ходят свершать омовенья.
Любуясь деревьями арджуны или сандала,
Подумаешь: воля разумная их насаждала;
Повсюду, где берег речной образует уступы,
Цветущих деревьев пятерки сливаются в купы.
О доблестный отпрыск Сумитры, Врагов Истребитель!
В пещере пленительной мы отыскали обитель.
Кишкиндха,— полна ликованья и звуков напевных,—
Находится близко отсюда, в лесах златодревных.
Сугриве жену и престол возвратил я монарший,
Которым владел в беззаконии брат его старший.
Желая правителю новому преуспеянья,
Сугриву сегодня приветствует рать обезьянья.
Как только закончится время дождей жизнедарных,
С их помощью мы разгромим супостатов коварных».

Часть двадцать восьмая (Слово Рамы о поре дождей)

«На горы походят, клубясь, облака в это время,
Живительной влаги несущие дивное бремя.
В себя океаны устами дневного светила
Всосало брюхатое небо и ливни родило.
По облачной лестнице можно к Дарителю Света
Подняться с венком из кутаджц и арджупы цвета.
Мы в сумерки зрим облаков розоватых окраску,
Как будю на рану небес наложили повязку.
Почти бездыханное небо, истомой объято,
Желтеет шафраном, алеет сандалом заката.
Небесными водами, точно слезами, омыта,
Измучена зноем земля, как невзгодами — Сита!
Но каждого благоуханного облака чрево
Богато прохладой, как листья камфарного древа.
Ты ветра душистого можешь напиться горстями.
Он арджуной начнет и кетаки желтой кистями.
Чредою летучей окутали черные тучи
Грядою могучей стоящие горные кручи:
Читающих веды, отшельников мудрых фигуры
Застыли, надев антилоп черношерстые шкуры.
А небо, исхлестано молний златыми бичами,
Раскатами грома на боль отвечает ночами.
В объятиях тучи зарница дрожащая блещет:
В объятиях Раваны наша царица трепещет.
Все стороны неба сплошной пеленою одеты.
Исчезла отрада влюбленных — луна и планеты.
Тоской переполнено сердце! Любовных услад же,
О младший мой брат и потомок великого раджи,
Я жажду, как ливня — цветущие ветви кутаджи...
Воды небесной вдоволь есть в запасе.
Кто странствовал — стремится восвояси.
Прибило пыль, и, с ливнями в согласье,
Для воинов настало междучасье.
На Манас-озеро в лучах денницы
Казарок улетают вереницы.
Не скачут по дорогам колесницы:
Того и жди — увязнешь по ступицы!
Небесный свод, повитый облаками,—
Седой поток, струящийся веками!
И преграждают путь ему боками
Громады гор, венчанных ледниками.
Павлин кричит в лесу от страсти пьяный.
Окрашены рудой темно-багряной,
Уносят молодые воды рьяно
Цветы кадамбы желтой, сарджи пряной.
Тебе дано вкусить устам желанный,
Как пчелы — золотой, благоуханный,
Розовоцветных яблонь плод медвяный
И, ветром сбитый, манго плод румяный.
Воинственные тучи грозовые
Блистают, словно кручи снеговые.
Как стяги — их зарницы огневые,
Как рев слонов — раскаты громовые.
Обильны травы там, где ливень, хлынув
На лес из туч, небесных исполинов,
Заворожил затейливых павлинов,
Что пляшут, опахалом хвост раскинув.
На пики, па кремнистые откосы
Присядут с грузом тучи-водоносы
И побредут, цепляясь за утесы,
Вступая в разговор громкоголосый.
Небесный свод окрасила денница.
Там облаков блистает вереница.
По ветру журавлей летит станица,
Как лотосов атласных плетеница.
Листву червец обрызгал кошенильный.
Как дева — стан, красотами обильный,—
Одела покрывалом, в чан красильный
Окунутым, земля свой блеск всесильный.
Па миродержца Вишну, по причине
Поры дождей, глубокий сон отныне
Нисходит медленно; к морской пучине
Спешит река, и женщина — к мужчине.
Земля гордится буйволов четами,
Кадамбы золотистыми цветами,
Павлинов шелковистыми хвостами,
Их пляской меж душистыми кустами.
Слоны-самцы трубят на горных склонах.
Густые кисти кетак благовонных
Свисают с веток, влагой напоенных,
Громами водопада оглушенных.
Сверкают мириады капель, бьющих
По чашечкам цветов, нектap дающих,
По сочням пчел, роящихся и пьющих
Медовый сок в кадамбы мокрых кущах.
Дивлюсь розовоцветных яблонь чуду!
К ним пчелы льнут, слетаясь отовсюду.
Их плод — нектара дивному сосуду
Под стать, а цвет похож на жара груду.
Клубясь потоками вспененной влаги,
Неистовые, как слоны в отваге,
Несутся в небе грозных туч ватаги.
Их осеняют молнии, как стяги.
Приняв за вызов — гром, вожак слоновий
Вполоборота замер наготове.
Соперничества голос в этом реве
Почуяв, он свирепо жаждет крови.
Меняется, красуясь, облик чащи,
С павлинами танцующей, кричащей,
С пчелиным роем сладостно жужжащей,
Неистовой, как слон, в лесу кружащий.
Леса, сплетая корни в красноземе,
Хмельную влагу тянут в полудреме.
Павлины ошалелые, в истоме,
Кричат и пляшут, как в питейном доме.
Пернатым ярким Индра благородный
Подарок приготовил превосходный:
Он в чашечки цветов палил холодной
Кристальной влаги, с жемчугами сходной.
Мриданги туч гремят в небесном стане.
С жужжаньем ищут пчелы сладкой дани,
И кваканье лятушечъих гортаней
Напоминает звук рукоплесканий.
Свисает пышный хвост, лоснится шея
Павлина, записного лицедея.
Плясать — его любимая затея
Иль припадать к верхушке древа, млея.
Мридангом грома и дождем жемчужин
От спячки род лягушечий разбужен.
Весь водоем лягушками запружен.
Все квакают блаженно: мир остужен!
И, наглотавшись ливней, как дурмана,
Обломки берегов качая рьяно,
Бросается в объятья океана
Река, супругу своему желанна.
А цепи туч, водою нагруженных, —
Как цепи круч, пожаром обожженных,
Гряды холмов безлесных, обнаженных,
Подножьем каменистым сопряженных.
Где тик в соседстве с арджуной прекрасной
Растет, мы слышим крик павлинов страстный,
И по траве, от кошенили красной,
Ступает слон могучий, трубногласный.
Кадамбы хлещет ливень и толчками
Колеблет стебли с желтыми цветками,
Чей сок медвяный тянут хоботками
Рои шмелей с мохнатыми брюшками.
Утешены лесных зверей владыки,
Цари царей — земель, морей владыки:
Сам Индра, царь боюв прекрасноликий,
Играя, льет с небес поток великий.
Из туч гряды, гонимой ураганом,
Грохочет гром над вздутым океаном,
И нет преград гордыней обуянным
Стремнинам, с дождевой водой слиянным.
Наполнил Индра облаков кувшины
И царственные окатил вершины,
Чтоб красовались горы-исполины,
Как после бани — смертных властелины.
Из облаков лиясь неугомонно,
Поток дождей поит земное лоно,
И заслонила мгла неблагосклонно
От глаз людских светила небосклона.
Свой гром даря природным подземельям,
Громада вод, искрящихся весельем,
С громады скал жемчужным ожерельем
Свисает, разливаясь по ущельям.
Рождают водопады гор вершины,
Но побеждают их напор теснины,
Жемчужный блеск несущие в долины,
Что оглашают криками павлины.
Небесные девы любви предавались и, в тесных
Объятьях, рассыпали нити жемчужин чудесных.
Божественные ожерелья гремучим потоком
На землю низверглись, рассыпанные ненароком.
Сомкнувшийся лотос, и царство уснувшее птичье,
И запах ночного жасмина — заката отличье.
Цари-полководцы забыли вражду и в чертоги
Спешат по размытой земле, повернув с полдороги.
Пора благодатных дождей — для Сугривы раздолье!
Вторично супругу обрел и сидит на престоле!
Не царь, а изгнанник, в разлуке с возлюбленной Ситой,
О Лакшмана, я оседаю, как берег размытый!»

Часть тридцатая (Слово Рамы об осени)

«Сам Индра теперь отдыхает, поля наши влагой
Вспоив и зерно прорастив — человеку на благо.
Царевич! Покой обрели громоносные тучи,
Излившись дождем на деревья, долины и кручи.
Как лотосов листья, они были темного цвета
И грозно неслись, омрачая все стороны света.
Над арджуной благоуханной, кутаджей пахучей
Дождем разрешились и сразу истаяли тучи.
Мой Лакшмана, ливни утихли, и шум водопада,
И клики павлиньи, и топот слоновьего стада.
При лунном сиянье лоснятся умытые кряжи,
Как будто от масла душистого сделавшись глаже.
Люблю красы осенней созерцанье,
Зеркальный блеск луны и звезд мерцанье,
И семилистника благоуханье,
И поступи слоновьей колыханье.
Осенней обернулась благодатью
Сама богиня Лакнши, с дивной статью,
Чьи лотосы готовы к восприятью
Лучей зари и лепестков разжатью.
И осень — воплощение богини —
Красуется, лишенная гордыни,
Под музыку жужжащих пчел в долине,
Под клики журавлей в небесной сини.
Стада гусей, угодных богу Каме,
С красивыми и крепкими крылами,
С налипшею пыльцой и лепестками,
Резвятся с чакраваками, нырками.
В слоновьих поединках, в том величье,
С которым стадо выступает бычье,
В прозрачных реках — осени обличье
Являет нам свое многоразличье.
Ни облака, ни тучки в ясной сини.
Волшебный хвост линяет на павлине,
И паву не пленяет он отныне:
Окончен праздник, нет его в помине!
Сиянье прияки златоцветущей
Сильнее и благоуханье гуще.
И пламенеет, озаряя кущи,
Роскошный цвет, концы ветвей гнетущий.
Охваченная страстью неуемной,
Чета слонов бредет походкой томной
Туда, где дремлет в чаще полутемной
Заросший лотосами пруд укромный.
Как сабля, свод небесный блещет яро.
Движенье вод замедлилось от жара,
Но дует ветер сладостней нектара,
Прохладней белой лилии кахлара.
Где высушил болото воздух знойный,
Там пыль взметает ветер беспокойный.
В такую пору затевают войны
Цари, увлекшись распрей недостойной.
Отрадно зреть быков ревущих братью
Среди коров, стремящихся к зачатью
Себе подобных с этой буйной paтью,
Что взыскана осенней благодатью.
Где переливный хвост из перьев длинных?
Как жар, они горели на павлинах,
Что бродят, куцые, в речных долинах,
Как бы стыдясь насмешек журавлиных.
Гусей и чакравак спугнув с гнездовий,
Ревет и воду пьет вожак слоновий.
Между ушей и выпуклых надбровий
Струится мускус — признак буйства крови.
Десятки змей, что спали, в кольца свиты,
Порой дождей, в подземных норах скрыты,
Теперь наружу выползли, несыты,
Цветисты и смертельно ядовиты.
Как смуглая дева, что светлою тканью одета,
Окуталась ночь покрывалом из лунного света.
Насытясь отборным зерном, журавлей вереница
Летит, словно сдутая ветром цветов плетеница.
Блистают лилии на глади водной,
Блистает пруд, со звездным небом сходный.
Один, как месяц, льющий свет холодный,
Уснул меж лилий лебедь благородный.
Из лотосов гирлянды — на озерах;
Стада гусей, казарок златоперых
Блестят, как пояса, на их просторах.
Они — как девы в праздничных уборах!
И ветер, заглушая вод журчанье,
Прервет к закату тростников молчанье.
В них, как густое буйволов мычанье,
Рогов и флейт пробудит он звучанье.
Душистый цвет лугов, с рекою смежных,
Еще свежей от ветерков мятежных,
Отмыта полоса песков прибрежных,
Как полотно — созданье рук прилежных.
Не счесть лесных шмелей, жужжащих яро,
Как бы хмельных от солнечного жара,
От цветня желтых, липких от нектара,
Огрузнувших от сладостного дара.
Все праздничней с уходом дней дождливых:
Луна, цветы оттенков прихотливых,
Прозрачность вод, и спелый рис на нивах,
И вопли караваек суетливых.
Надев из рыб златочешуйных пояс,
Бредет река, на женский лад настроясь,
Как бы в объятьях мысленно покоясь,
От ласк устав, с рассветом не освоясь.
В кристально-зыбкой влаге царство птичье
Отражено во всем своеобычье.
Сквозь водорослей ткань — реки обличье
Глядит, как сквозь фату — лицо девичье.
Колеблют пчелы воздух сладострастный.
К ветвям цветущим липнет рой согласный.
Утех любовных бог великовластный
Напряг нетерпеливо лук опасный.
Дарующие влагу всей природе,
Дарующие нивам плодородье,
Дарующие рекам полноводье,
Исчезли тучи, нет их в небосводе.
Осенней реки обнажились песчаные мели,
Как бедра стыдливой невесты на брачной постели.
Царевич! Слетаются птицы к озерам спокойным.
Черед между тем наступает раздорам и войнам.
Для битвы просохла земля, затвердели дороги,
А я от Сугривы доселе не вижу подмоги».

Видя, что Сугрива отнюдь не спешит выполнять обещания, данные Раме, Лакшмана был охвачен гневом. Захватив лук и стрелы, направился он во дворец обезьяньего царя. Сознавая правоту Рамы и Лакшманы, Сугрива всеми силами старался умерить гнев последнего. Призвав Ханумана, царь велел повсеместно разослать гонцов, дабы обезьяны, живущие на горах, в лесах, в пещерах, по берегам рек и у самого океана, немедленно явились в Кишкипдху. Отрядили посланцев также в царство медведей, которым правил доблестный Джамбаван. Поутру несметные рати обезьян и медведей стягивались к Кишкиндхе — в помощь отважному царевичу Кошалы.
Взойдя на колесницу, Сугрива и Лакшмана направились на гору Прашравану, к пещере Рамы. За колесницей, вздымая клубы пыли, с ревом и грохотом двигалось бесчисленное войско. Для поисков царевны Видехи Рама и Сугрива разделили его па четыре части. Хануман и Ангада, племянник Сугривы, возглавили обезьян, идущих на юг. Напутствуя хитроумного Ханумапа, потомок Рагху снял с руки, сверкающий перстень, на котором было выбито «Рама», и отдал вожаку обезьян, говоря: «Коль скоро, при встрече с дочерью Джапаки, ты покажешь ей это кольцо, опа убедится, что перед ней воистину мой посланец».
В то время как военачальники Сугривы, со своей ратью отправившиеся на восток, запад и север, нигде не обнаружили следов Ситы, Хануман и Ангада продолжали упорные поиски царевны Видехи, пробираясь на юг.

Часть сорок девятая (Пещера Рикшабила)

Вожак обезьян и достойный племянник Сугривы
Обшарили Виндхьи предгорья, леса и обрывы.
То грохотом горных потоков, то ревом пантеры,
То рыканьем льва оглашаемы были пещеры.
Вперед продвигалось лесных обитателей племя.
Горы юго-западный склон приютил их на время.
Какие густые леса в этой местности были!
Зелеными чащами скрыты окрестности были.
Ущелья, пещеры полны неизвестности были.
Меж тем Хануман приказал храбрецам обезьяньим
На поиски Ситы пуститься с великим стараньем.
Тогда друг за другом, поблажки себе не давая,
Отправились Гайа, Шарабха, Гавакша, Гавайа
И много отважных мужей обезьяньего царства,
Готовых себя, не колеблясь, обречь на мытарства.
Бродили они по заросшей лесами округе,
Что острыми гребнями гор возвышалась на юге.
Хоть силы уже изменяли воителям ражим —
Отряд Ханумана успел ознакомиться с кряжем.
Томимые жаждой и голодом, лютым не в меру,
Они очутились внезапно у входа в пещеру.
Был путь прегражден исполином, стоящим на страже,
А вход заменяла расщелина узкая в кряже.
Ее обступали деревья и справа и слева,
Лианами было опутано каждое древо.
Прекрасная эта пещера звалась Рикшабила.
От птиц, вылетавших оттуда, в глазах зарябило!
Там были цапли белизны молочной,
И лебедь, влажный от воды проточной,
Блистающий, как месяц полуночный,
И стерх, пыльцой осыпанный цветочной.
И привлекла вниманье Ханумана
Пещера, что была благоуханна,
Под стать селенью Индры осиянна
И столь же недоступна, сколь желанна.
И Хануман воскликнул: «Разве чудо,
Что водяная дичь летит оттуда?
Теперь не успокоюсь я, покуда
В пещере этой не отыщем пруда!»
Был тягостен мрак, но вступил он отважно в пещеру.
Ведь он был вожак, и, в него не утративши веру,
Последовал каждый смельчак Ханумана примеру.
Не воссияло златозарным ликом
Светило полдня в том ущелье диком,
Где воздух оглашался львиным рыком.
Да трубногласного оленя криком.
Хотя обезьяны своей не утратили мощи,
Но спали с лица, одичали и сделались тощи.
Прижавшись друг к дружке, вверяясь подземному ходу,
В пещере искали они вожделенную воду.
Как вдруг обезьяны во мраке воспрянули духом:
Они аромат несказанный учуяли нюхом.
К отверстию светлому в дальнем конце подземелья
Толпою пустились они, преисполнясь веселья.
И в ту же минуту — за долготерпенье награда —
Им бросилось в очи виденье волшебного сада.
Стояли деревья, листвой лучезарной блистая,
И светлопрозрачной казалась кора золотая.
Поскольку у каждого древа был ствол изумрудным,
Искрилась его сердцевина свеченьем подспудным.

Красуясь кистями пунцовыми слева и справа,
Свои удлиненные ветви раскинула дхава.
Там были гибискусы в белых цветах и пурпурных
И пруд благодатный, где лотосов бездна лазурных.
И заросли чампаки, благоухание льющей,
И мадхуки лунною ночью цветущие кущи.
И светлою влагой наполнены были озера,
Где плавала дичь водяная — утеха для взора.
И златочешуйные рыбы резвились в проточной
Воде, что усеяна сверху пыльцою цветочной.
Притом золотыми деревьями, вместо ограды,
Был сад окружен восхитительный, полный отрады.
К земле клонило ветви в это время
Плодов румяных сладостное бремя,
И ароматными плодами теми
Залюбовалось обезьянье племя.
Дразня голодных обезьян привалом,
Тугие, наливные, цветом алым
Они как будто спорили с кораллом,
Гранатом или драгоценным лалом.
В саду волшебном дух царил медвяный.
Пчелиный рой, благоуханьем пьяный,
Жужжал над баухинией багряной,
Над кетакой, над чампакою пряной.
Дворцов золотых и серебряных блеск несказанный,
Дивясь, увидали в цветущем саду обезьяны.
Оконницы были украшены там жемчугами,
Как будто дворцы обитаемы были богами.
В полах драгоценных вкрапления разные были:
Украсы жемчужные либо алмазные были.
Из кованого злата — загляденье! —
Любое ложе, каждое сиденье.
Хватило златокузнедам уменья
В них вставить самоцветные каменья!
Ласкали взор заморских вин сосуды,
Приправ обилье — роскоши причуды,
Благоуханного сандала груды,
Великолепье золотой посуды.
Сафьян, из козьей шерсти одеянья
И колесницы, полные сиянья...
Казалось, видит племя обезьянье
Луны и солнца чудное слиянье.
И только с богатствами Раваны брата, Куберы,
Могли бы сравниться сокровища этой пещеры.
По сердцу пришлась обезьянам обитель златая,
Где двери подземных палат раскрывались, блистая.
Как вдруг им навстречу отшельница вышла святая.
И не в наряд из ткани рукотворной,
А в луб и шкуру антилопы черной
Одета, вышла поступью проворной,
Сияя добротою непритворной.
Сказал Хануман: «Богоравного Рамы супругу
Стараясь найти, мы обшарили эту округу.
Слабея от жажды и голода, в поисках пресной
Воды, в темноте с высоты мы спустились отвесной
И еле опомнились в недрах пещеры чудесной».
Ладони сложил Хануман, вопрошая учтиво:
«Не ты ли хозяйка подземного этого дива?»
«Пришелец могучий, тебе я скажу без утайки,
Что Брахмой подарен чертог осиянный хозяйке.
Мне апсара Хелга хранить повелела пещеру,
Что блеском своим не уступит божественной Меру.
Небесною девой поручен мне сад этот чудный:
Деревья с листвой золоюй и корой изумрудной.
Хотя над пещерой поставлена я для смотренья,
Прекрасная Хема — владелица Брахмы даренья».
Затем изрекла Сваямпрабха: «Сегодня впервые
Отсель беспрепятственно выйдут созданья живые.
Тебе помогу я и стае твоей спльнорукой.
Заслуга святая да будет мне в этом порукой!
Я путь укажу наделенному доблестью мужу
И выведу всех обезьян из пещеры наружу.
У четвероруких не лапы, а тонкие пальцы.
Вы ими старательно очи прикройте, скитальцы!»
Хоть были весьма велики подземелья размеры,
Таинственным вихрем их вынесло вмиг из пещеры.
Сказала отшельница: «Виндхьи, поросшей лесами,
Друзья мои, склон благодатный вы видите сами!
А там, за горою Прашраваной, в дымке зеленой,
Прибрежную ширь океан омывает соленый.
Прощайте!» — И тут же отшельница эта святая
В пещеру ушла, где таилась обитель златая.

С помощью подвижницы Сваямпрабхи выбравшись на свет из подземного сада небесной девы Хемы, обезьяны ощутили благоговейный трепет. Их взорам открылась необъятная ширь озаренного солнцем океана, чьи соленые валы, грохоча, набегали друг на друга. Сидя у подножья горы Виндхьи, среди ветвей, отягощенных цветами, великодушные сподвижники царевича Кошалы были охвачены беспокойством.
Наступила весна. Время, отпущенное на поиски Ситы, истекло. Обезьяньи военачальники не решались вернуться в Кишкиндху, не выполнив приказа Сугривы и опасаясь его гнева. Они предпочитали умереть и выполнили бы свое намерение, но были замечены старым ястребом Сампати, братом Джатайю, обитавшим в горах, на берегу океана. Узнав от Сампати, что Равана унес дочь Джанаки в свою столицу на остров Ланку, обезьяньи вожаки долго ломали головы над тем, как туда добраться. Но был среди них разумный советник Сугривы, сын Ветра, Хануман, унаследовавший от отца своего способность летать по воздуху. Притом Хануману дано было уменье произвольно изменять свои размеры. Этому гороподобному воителю ничего не стоило превратиться в существо величиной не более кошки.
И сказал Хануман: «Ничто в целом мире не сможет выдержать силу моего толчка. Но здесь поблизости есть гора Махендра. С ее вершины я прыгну па целых четыреста йоджан!»

Рейтинг@Mail.ru